— Гло, ну проснись же, Гло….
Сладкая вязкая пучина сна, в которую все настойчивее врывается мурлыкающий голос Изабель.
-Гло….
Сон слегка раздвигается, впуская в себя горячее полуденное солнце, мягкую траву под щекой, журчание ручья неподалеку, сильный запах нагретой сосновой хвои и шелест ветра в виноградных лозах. Жарко, вязко, сладко, солнце пробивается свозь закрытые веки.
-Гло, просыпайся, ты как кошка, разомлевшая на солнце, поехали на море, пока у тебя не вырос хвост и кисточки на ушах!
На щеку набегает тень, протягиваю руки, Изабель наклоняется, губы у нее мягкие, сладкие и холодные.
-Мускат! Ты коварно пьешь без меня мое же любимое вино!
— Вчера ночью у тебя было другое самое любимое, ты такая непостоянная в любви!, — Изабель хохочет, тормошит меня, я прижимаю ее к себе и мы катимся по траве.
У отца Изабель маленький виноградник на границе соснового леса, в ста километрах от Аркашона. Большой старый дом на краю, и мягкая, укрытая от посторонних глаз, лужайка в зарослях высоких кустов на берегу ручья.
Мы живем здесь уже неделю. Утром, когда солнце заливает жаром веранду, на которой мы спим, перебираемся на лужайку к ручью, валяемся на траве, болтаем, пьем белое вино (в затончике ручья уже скопилась целая батарея полупустых бутылок, мы никак не можем допить начатое, а Изабель все притаскиевает и притаскивает новое, она решила, что пока я жуву здесь, должна перепробовать все местное вино, а в Бордо так много маленьких виноградников), и едим инжир. У Изабель черная грива, абсолютно черная, без отлива и оттенков, полностью впитывающая свет, и придающее ее и без того очень белой коже, не поддающейся никакому солнцу, вид скорее холодного мрамора, чем человеческой плоти. А мои и без того светлые волосы окончательно выгорели, и Изабель плетет косы, смешивая наши пряди, и уча меня заклинанию на старофранцузком, которое делает любовь вечной, а разлуку невозможной.
Потом мы едем в Аркашон, Изабель безбожно гонит, а я прижимаюсь к ней, пытаясь спрятать лицо от секущего глаза ветра, а мозг он назойливых видений не удержавшего в повороте мотоцикла. Мы часами бродим по бесконечным песчаным пляжам, не разнимая рук; плаваем до полного изнеможения, так что на берег выбираемся почти ползком,пытаясь поддержать друг друга, и в результате валясь навзнич в прибой, хохоча до слез; болтаем с рыбаками об особенностя ловли камбалы на донку, а потом едим эту самую камбалу,практически только что пойманную, зажаренную до золотистой корочки в маленьких ресторанчиках прямо не берегу. К камбале обязательно подется половинка лимона, зеленый салат, хрустящий багет и кружка ледяного светлого пива. Изабель дожидается пока я отопью первый глоток и меняет кружки, — Я знаю, ты подсыпаешь мне любовное зелье, теперь пей сама тоже!
Вечером мы идем в крошечный ресторанчик в ближайшем городке. Там всего шесть столиков, полумрак, маслянные лампы на столах, и печальный юноша играющий на гитаре и поющий длинные грустные песни. Мне они кажутся одной бесконечной песней, но Изабель говорит, что он практически никогда не повторяется, впрочем почти все они – плач по погибшей возлюбленной, будь она человек, птица или мифическое существо. Она угощает юношу вином, и он поет специально для нас, но Изабель отказывается перевести мне слова, говорит, что это слишком грустно и я буду плакать.
Иногда мы остаемся в доме, достаем сыр, груши, оливки и хлеб. Изабель приносит из подвала вино с виноградника ее отца. Гасим свет, зажигаем одну свечу, и сидим прижавшись друг к другу под взглядами теней, мечущихся по обшитым деревом стенам. Пьем густое темное вино, и Изабель рассказывает мне местные деревенские легенды, которые она слышала в детстве от бабушки, и которые ей страшно нравяться. Изабель утаскивает из отцовских запасов припрятанное для особых случаев вино, мы перебираемся на веранду, на груду пледов и подушек, служащих нам постелью. В лунном свете вино кажется почти черным, а белая кожа Изабель светится отраженным светом. Она все больше сбивается на французкий, и я уже просто слушаю ее мурлыкающий голос, который кажется мне удивительным аккомпаниментом к терпкому вину, лунному свету и ее мягким губам. Глухо ухает сова, и мечутся тени летучих мышей, перечеркивая диск луны.
-Гло, проснись Гло, — смеется Изабель, и тепло солнечных лучей на моих губах сменяется сладкой прохладой ее губ.
Я наконец открываю глаза. Тихий пустой дом. Темнота, и монотонное шуршание холодного зимнего дождя за окном. И только на губах сладкая прохлада муската давно ушедшего лета.
